Грызлов vs "офисный планктон"

Роман с рабочим классом

Борис Грызлов давеча опустил людей умственного труда ниже плинтуса, заявив открыто и смело, что правящая партия совершенно ими не гордится. “Гордостью для нас является человек труда, а не офисный планктон”, — сказал он, представляя президенту Медведеву рабочих-партийцев, которых привезли на первомайскую встречу с Дмитрием Анатольевичем.

Заявление Грызлова, очевидно, должно быть расценено как “действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе”.

Офисный планктон — это ведь как раз и есть социальная группа. А Грызлов конкретно унизил ее достоинство — причем публично, в средствах массовой информации.

Если бы у нас было правовое государство, прокуратура должна была бы возбудить против него уголовное дело по статье 282 УК РФ...

http://www.mk.ru/politics/article/2011/04/29/585602-roman-s-rabochim-klassom.html

А чем -нибудь гордиться обязательно? :)

ну я планктон - и в этом НЕ горжусь собой...что мы есть, что нас нет...уж извините пользы некому нет , кроме сиюминутной

Всё правильно сказал. Хоть и не люблю его.

и я офисный планктон.

Человек труда это тот кто двор подметает и детали для лады точит?? А инженеры, архитекторы, учёные, программисты они все убогие?
То есть тот кто собирает самолёт - тот герой, а тот кто его проектирует в офисе тот планктон? Или по какому принципу он их разделяет?
Да даже та же самая бухгалтерия или кадры - сами же виноваты что бюрократию развели и необходимо столько бумажной работы выполнять.
Не поняла я его

прошу переименовать товагищей министров и прочих партийцев в правящий планктон (а также кабинетный).

Интересно, Грызлов себя к кому относит? К уважаемым рабочим , наверное...

Навеяло...
В. Пикуль, "На задворках великой империи" (в отрывке описываются события вскоре после Кровавого воскресенья).


"Трепов разговаривал с царем, как с малым дитятком.

– Ваше величество, – дерзил он, – пора уже вам и выступить перед обществом, как государю, как монарху…

– Дмитрий Федорович! – пугался император. – Но пятьдесят тысяч пострадавшим я уже дал. А получаю в год всего двести тысяч. У меня же – семья, дети, обязанности…

– Но рабочие шли к вам девятого января! – настаивал Трепов. – Знать, у них дело было до вашего величества!

– Теперь уже поздно, Дмитрий Федорович, не идти же мне к ним на улицу… Что вы предлагаете?

– Зачем вам идти? Они сами придут, ваше величество…

Путиловский котельщик Егор Образумов сидел дома, в свете пятилинейной керосиновой лампы, мирно дул липовый чай с блюдца и, не строя никаких баррикад, грыз постный сахар, когда к нему постучали.

– Феня, – сказал Образумов, – ты спроси – кто?

Ввалились: помощник пристава, жандарм, двое городовых и один дворник. Образумов от страха штаны себе прохудил.

– Ваше благородие, ей-ей, не я… Кожуркин начал! Кожуркин!

– Дворник, – позвал жандарм, – это и есть тот?

– Точно так. Он самый…

– Прошу одеться!

Образумов положил сахарок на блюдце, с краев обкусанное:

– За што? Вот крест святой… Кожуркин! Яво и берите…

– Не разговаривать!

Запихнули Образумова в карету – повезли без разговоров. Вот и комендантский подъезд Зимнего дворца. Едва ноги волок по мраморным ступеням. Увидел самого Трепова и задрожал.

– Ну, был грех, – стал каяться Образумов. – Ну, верно: выпили мы литку. Дал я ему бутылкой… Так за што казните?

– Обыскать, – распорядился Трепов.

– Горе-то… горе-то какое, – убивался Образумов. – Ваш сиятельств! Дык это кажинного так можно… Кожуркин первый полез! А я только бутылкой… Кожуркина и берите!

Барахло смотали в узел, привесили бирку. Ну, все: прощай, дорогая свобода! И вдруг (мати дорогая, спаси и помилуй нас!) несут Образумову белье, тащат пиджак с искрой, штиблеты.

– Ну-ка одевайся, сокол! – говорит ему Трепов, улыбаясь.

Тут Образумов осмелел. Давай штаны новые натягивать.

– Зеркало-то… есть ли? – спросил. – Посмотреться…

Опять – в карету и повезли. В императорский павильон Царскосельского вокзала. А там еще тридцать три человека – под стать Егорке, в пиджаках, в штиблетах. Красуются…

– Ты с какого завода? – спросил Образумов одного из них.

– Цыц! – подскочил жандарм. – Переговоры воспрещены.

Посадили в вагон на диваны. Тронулись. До Царского Села.

– Предупреждаю вас, – объявил Трепов в приемной императора, – что вы все представляете здесь выборную рабочую делегацию, которой его величество желает выказать свое монаршее доверие. И выслушает все ваши нужды.

Николай спросил одного депутата:

– Ваше имя?

– Василием нарекли, ваше величество!

И рассеянно повернулся ко второму:

—…отчество?

– Потапыч буду по батюшке!

Третьего спросил о фамилии.

– Херувимов! – бодро отозвался тот.

В результате опроса появилось новое лицо, никогда не существовавшее в русской истории: Василий… Потапович… Херувимов. Бог с ним!

Развернув бумагу, Николай тихо прочел свою речь.

– Я верю, – заявил он, – в честные чувства русских людей и непоколебимую их преданность мне, а потому прощаю им вину передо мною!..

Затем был хороший обед, и забегавшийся Трепов тоже закусил и выпил с «выборными» рабочими.

…Обо всем этом Сергей Яковлевич узнавал из газет, иностранных и русских (нелегальных). Было стыдно за Петербург: двор царя после крови даже не отрыгивал – он просто блевал. Мышецкий спрашивал себя: «И можно ли быть еще глупее?..»