В мае 1591 года в тихом Угличе разыгралась драма, достойная шекспировских страстей — только с русским колоритом. Восьмилетний царевич Дмитрий, младший сын Ивана Грозного, вышел во двор поиграть с ровесниками. Мальчик страдал эпилепсией, которую тогда величали «чёрной немочью» — недугом таинственным и пугающим.
Дети затеяли старинную игру «тычку»: метали острый тяжёлый гвоздь в начерченный на земле круг. Царевич приготовился к броску — и тут случился приступ. Мальчик упал, а судорожные движения оказались роковыми: гвоздь, который он держал в руках, вонзился ему в горло. Кормилица Арина Тучкова подхватила царевича, но было поздно — жизнь утекала, как песок сквозь пальцы.
Весть о гибели ребенка разнеслась по городу быстрее, чем сплетня на базаре. Мать Дмитрия, Мария Нагая, в отчаянии отказалась верить в несчастный случай. «Покушение!» — провозгласила она и указала перстом на дьяка Михаила Битяговского и его приближённых. И приказала ударить в колокол — сторожу Спасского собора Максиму Кузнецову и священнику Федоту.
Громкий звон разнёсся над Угличем. Толпа собралась быстрее, чем на ярмарку. Охваченные гневом горожане устроили самосуд: Битяговский, его сын Даниил и несколько других людей были растерзаны на месте. А колокол, созвавший народ, стал главным «виновником» бунта — именно его обвинили в подстрекательстве. Как потом говорили, с его помощью горе превратилось в бунт, а тихий город — в кипящий котёл народного гнева.
Борис Годунов не мог оставить случившееся без последствий. В Углич отправилась следственная комиссия во главе с Василием Шуйским — разбираться, кто главный смутьян. Опросили не менее 150 свидетелей, и комиссия, почесав затылки, признала: горожане явно переусердствовали. Марию Нагую подстригли в монахини (чтобы не будоражила умы), активных бунтовщиков казнили, а братьев Нагой сослали — всё по старинной русской традиции: кто громче всех кричал «долой!», тот и виноват.
Но и колокол не избежал наказания. Неодушевлённого «подстрекателя» ждал особый приговор — с выдумкой, да с размахом. 1 апреля 1592 года его скинули со Спасской колокольни. Перед этим лишили благословения — «крестного знамения», чтобы не вздумал молиться о помиловании. Затем вырвали «язык» — деталь, создававшую звон, — словно затыкая болтливому бунтовщику рот. И заодно оторвали «ухо» (железную петлю для подвешивания). А после прилюдно выпороли, назначив 12 ударов плетью — строго по закону, чтобы знал своё место.
Символическая «казнь» завершилась ссылкой: колокол, как и 60 семей угличан, отправился в Сибирь — отбывать срок за «подстрекательство к бунту». Для власти он стал символом мятежа, бросившим вызов московскому приказу.
Путь из Углича в Тобольск превышал 2 000 вёрст — расстояние такое, что и богатырю не позавидуешь. Ссыльные почти год тащили 319‑килограммовый колокол вручную — без лошадей и телег, только на верёвках. Они пробирались через леса, форсировали реки, преодолевали болота. Для угличан колокол перестал быть просто грузом — он стал товарищем по несчастью, молчаливым свидетелем их общей беды.
Дети затеяли старинную игру «тычку»: метали острый тяжёлый гвоздь в начерченный на земле круг. Царевич приготовился к броску — и тут случился приступ. Мальчик упал, а судорожные движения оказались роковыми: гвоздь, который он держал в руках, вонзился ему в горло. Кормилица Арина Тучкова подхватила царевича, но было поздно — жизнь утекала, как песок сквозь пальцы.
Весть о гибели ребенка разнеслась по городу быстрее, чем сплетня на базаре. Мать Дмитрия, Мария Нагая, в отчаянии отказалась верить в несчастный случай. «Покушение!» — провозгласила она и указала перстом на дьяка Михаила Битяговского и его приближённых. И приказала ударить в колокол — сторожу Спасского собора Максиму Кузнецову и священнику Федоту.
Громкий звон разнёсся над Угличем. Толпа собралась быстрее, чем на ярмарку. Охваченные гневом горожане устроили самосуд: Битяговский, его сын Даниил и несколько других людей были растерзаны на месте. А колокол, созвавший народ, стал главным «виновником» бунта — именно его обвинили в подстрекательстве. Как потом говорили, с его помощью горе превратилось в бунт, а тихий город — в кипящий котёл народного гнева.
Борис Годунов не мог оставить случившееся без последствий. В Углич отправилась следственная комиссия во главе с Василием Шуйским — разбираться, кто главный смутьян. Опросили не менее 150 свидетелей, и комиссия, почесав затылки, признала: горожане явно переусердствовали. Марию Нагую подстригли в монахини (чтобы не будоражила умы), активных бунтовщиков казнили, а братьев Нагой сослали — всё по старинной русской традиции: кто громче всех кричал «долой!», тот и виноват.
Но и колокол не избежал наказания. Неодушевлённого «подстрекателя» ждал особый приговор — с выдумкой, да с размахом. 1 апреля 1592 года его скинули со Спасской колокольни. Перед этим лишили благословения — «крестного знамения», чтобы не вздумал молиться о помиловании. Затем вырвали «язык» — деталь, создававшую звон, — словно затыкая болтливому бунтовщику рот. И заодно оторвали «ухо» (железную петлю для подвешивания). А после прилюдно выпороли, назначив 12 ударов плетью — строго по закону, чтобы знал своё место.
Символическая «казнь» завершилась ссылкой: колокол, как и 60 семей угличан, отправился в Сибирь — отбывать срок за «подстрекательство к бунту». Для власти он стал символом мятежа, бросившим вызов московскому приказу.
Путь из Углича в Тобольск превышал 2 000 вёрст — расстояние такое, что и богатырю не позавидуешь. Ссыльные почти год тащили 319‑килограммовый колокол вручную — без лошадей и телег, только на верёвках. Они пробирались через леса, форсировали реки, преодолевали болота. Для угличан колокол перестал быть просто грузом — он стал товарищем по несчастью, молчаливым свидетелем их общей беды.
Угличский колокол
В 1593 году изгнанник достиг Тобольска. По распоряжению воеводы князя Фёдора Лобанова‑Ростовского его заперли в приказной избе и нанесли надпись: «Первоссыльный неодушевлённый с Углича». Так началась сибирская глава в жизни угличского колокола — с тоской по родным улицам и холодным сибирским ветром.
Судьба колокола в Тобольске сложилась неоднозначно. Вскоре его повесили на колокольне храма Всемилостивого Спаса на Торгу, позже — на Софийской соборной колокольне. Резкий, громкий звон использовали для отбивания часов и оповещения о пожарах.
В конце XVIII века на колоколе появилась новая резная надпись, рассказывающая о его нелегкой судьбе. В 1836–1837 годах по решению архиепископа Афанасия колокол разместили под навесом у Крестовской архиерейской церкви. Там он созывал на службу и привлекал внимание путешественников как «ссыльный» колокол — местная знаменитость с криминальным прошлым.
Учёные до сих пор спорят: тот ли это колокол, что когда‑то звонил в Угличе? Некоторые летописи утверждают, что оригинал был расплавлен во время пожара 1677 года. Возможно, в XVIII веке изготовили его копию — с тем же весом, но другой формой. Увы, этого нам уже не узнать.
Угличане, тем временем, не раз пытались вернуть колокол домой. В 1849 году они просили Синод о возвращении, но получили отказ: не было подтверждений подлинности. Только в 1892 году, к 300‑летию ссылки, император Александр III разрешил «амнистию». Угличане собрали 600 рублей, выкупили колокол и вернули его на родину.
Ночь прибытия колокола в Углич была очень волнительной. Пароход с драгоценным грузом причалил к берегу, и жители встретили его с фонарями — словно старого друга, вернувшегося из дальних странствий. Все хотели взглянуть на «ссыльного», который так долго не был дома.
Утром состоялся молебен. Протоиерей Субботин произнёс речь, связав возвращение колокола с восстановлением истины о царевиче Дмитрии. Колокол разместили в недавно открытом музее древностей. Он стал экспонатом № 1 — немым участником Смутного времени, живым (ну, почти живым) напоминанием о том, как бюрократия может дойти до абсурда.
Русские колокола всегда несли особую миссию: созывали на битву, предупреждали о бедах, собирали народ. Колокольный звон стал символом — тревожным или радостным. Но лишь один из них испытал на себе всю силу государственной машины: был судим, строго наказан и сослан.
Сегодня угличский колокол стал не набатным, а музейным. Он стоит в Угличском музее, в храме Димитрия на Крови, — уникальный экспонат, три столетия проведший в изгнании за «подстрекательство к бунту». И когда в него ударяют, люди, знакомые с историей, вспоминают: когда‑то он сполна заплатил за свой звон плетьми и ссылкой. Но всё же вернулся домой — как символ стойкости и силы исторической памяти, а ещё как напоминание: даже у меди может быть своя драма! К слову, в Тобольске, на месте, где висел ссыльный колокол, до сих пор стоит колокольня, а в музее хранится его копия.
Ранее мы писали про любовную одержимость дочери Виктора Гюго, ее разрушенную жизнь и сломленный разум.
Фото: свободные интернет-источники
Судьба колокола в Тобольске сложилась неоднозначно. Вскоре его повесили на колокольне храма Всемилостивого Спаса на Торгу, позже — на Софийской соборной колокольне. Резкий, громкий звон использовали для отбивания часов и оповещения о пожарах.
В конце XVIII века на колоколе появилась новая резная надпись, рассказывающая о его нелегкой судьбе. В 1836–1837 годах по решению архиепископа Афанасия колокол разместили под навесом у Крестовской архиерейской церкви. Там он созывал на службу и привлекал внимание путешественников как «ссыльный» колокол — местная знаменитость с криминальным прошлым.
Учёные до сих пор спорят: тот ли это колокол, что когда‑то звонил в Угличе? Некоторые летописи утверждают, что оригинал был расплавлен во время пожара 1677 года. Возможно, в XVIII веке изготовили его копию — с тем же весом, но другой формой. Увы, этого нам уже не узнать.
Угличане, тем временем, не раз пытались вернуть колокол домой. В 1849 году они просили Синод о возвращении, но получили отказ: не было подтверждений подлинности. Только в 1892 году, к 300‑летию ссылки, император Александр III разрешил «амнистию». Угличане собрали 600 рублей, выкупили колокол и вернули его на родину.
Ночь прибытия колокола в Углич была очень волнительной. Пароход с драгоценным грузом причалил к берегу, и жители встретили его с фонарями — словно старого друга, вернувшегося из дальних странствий. Все хотели взглянуть на «ссыльного», который так долго не был дома.
Утром состоялся молебен. Протоиерей Субботин произнёс речь, связав возвращение колокола с восстановлением истины о царевиче Дмитрии. Колокол разместили в недавно открытом музее древностей. Он стал экспонатом № 1 — немым участником Смутного времени, живым (ну, почти живым) напоминанием о том, как бюрократия может дойти до абсурда.
Русские колокола всегда несли особую миссию: созывали на битву, предупреждали о бедах, собирали народ. Колокольный звон стал символом — тревожным или радостным. Но лишь один из них испытал на себе всю силу государственной машины: был судим, строго наказан и сослан.
Сегодня угличский колокол стал не набатным, а музейным. Он стоит в Угличском музее, в храме Димитрия на Крови, — уникальный экспонат, три столетия проведший в изгнании за «подстрекательство к бунту». И когда в него ударяют, люди, знакомые с историей, вспоминают: когда‑то он сполна заплатил за свой звон плетьми и ссылкой. Но всё же вернулся домой — как символ стойкости и силы исторической памяти, а ещё как напоминание: даже у меди может быть своя драма! К слову, в Тобольске, на месте, где висел ссыльный колокол, до сих пор стоит колокольня, а в музее хранится его копия.
Ранее мы писали про любовную одержимость дочери Виктора Гюго, ее разрушенную жизнь и сломленный разум.
Фото: свободные интернет-источники
