В 1941 году война пришла в деревню, где жила маленькая Маша Яковлева. Тихие улочки, запах свежего хлеба по утрам, смех соседских ребят — всё это вмиг стало воспоминанием. Фашисты свирепствовали, но ещё страшнее были полицаи: они старались выслужиться перед гитлеровцами, выискивая малейший повод для доноса.
Лето 1942 года принесло новую беду. Староста‑полицай явился в деревню с приказом: отправить на работу в Германию трёх девочек и трёх мальчиков. Его палец указал на Машу. Мать, бледная и дрожащая, упала на колени, слёзы катились по её щекам. Маша тоже плакала, вцепившись в мамину юбку. Но слова и слёзы были бессильны.
Мать собрала в дорогу немного еды — ломоть чёрного хлеба да пару огурцов. Дрожащими руками поправила на дочке платок, поцеловала в лоб и прошептала сквозь слёзы: «Скоро вернёшься, милая. Фашисты посмотрят, какая ты малая, и отпустят. Обязательно отпустят». Эти слова стали для Маши талисманом, нитью, связывающей с домом.
На телеге Машу вместе с другими детьми повезли к железнодорожной станции «Хвойники». Там их, словно скот, загнали в товарный вагон. Внутри не было скамеек — только солома на полу. В тесном пространстве ютилось около тридцати человек. Поезд тронулся, увозя их всё дальше от дома.
Доехали до станции «Василевичи». Мальчиков и девочек разделили. Дальше путь лежал через Лиду и Кёнигсберг. В Кёнигсберге отобрали самых маленьких девочек и отправили сначала в Кёльн, а затем — в деревушку Дршлан, на фабрику по производству ниток.
Всё здесь было чужим и страшным. Девочек помыли в душе, коротко остригли. Маша горько плакала, глядя на свою длинную косу, лежащую на полу, — будто часть её самой осталась там, в прошлой жизни. У каждой взяли отпечатки пальцев, а потом под конвоем надзирательниц отвели в барак и заперли на замок.
Каждое утро их будили на работу ещё до рассвета. На завтрак выдавали чашку суррогатного кофе и крошечный кусочек хлеба. Трудиться приходилось с шести утра до восьми вечера — 14 часов без отдыха. Руки болели, ноги подкашивались, но жаловаться было нельзя. Любая слабость каралась.
Начало мая 1945 года принёсло не радость освобождения, а смертный приговор. Поступил приказ: всех работниц фабрики сжечь в 11 часов.
Лето 1942 года принесло новую беду. Староста‑полицай явился в деревню с приказом: отправить на работу в Германию трёх девочек и трёх мальчиков. Его палец указал на Машу. Мать, бледная и дрожащая, упала на колени, слёзы катились по её щекам. Маша тоже плакала, вцепившись в мамину юбку. Но слова и слёзы были бессильны.
Мать собрала в дорогу немного еды — ломоть чёрного хлеба да пару огурцов. Дрожащими руками поправила на дочке платок, поцеловала в лоб и прошептала сквозь слёзы: «Скоро вернёшься, милая. Фашисты посмотрят, какая ты малая, и отпустят. Обязательно отпустят». Эти слова стали для Маши талисманом, нитью, связывающей с домом.
На телеге Машу вместе с другими детьми повезли к железнодорожной станции «Хвойники». Там их, словно скот, загнали в товарный вагон. Внутри не было скамеек — только солома на полу. В тесном пространстве ютилось около тридцати человек. Поезд тронулся, увозя их всё дальше от дома.
Доехали до станции «Василевичи». Мальчиков и девочек разделили. Дальше путь лежал через Лиду и Кёнигсберг. В Кёнигсберге отобрали самых маленьких девочек и отправили сначала в Кёльн, а затем — в деревушку Дршлан, на фабрику по производству ниток.
Всё здесь было чужим и страшным. Девочек помыли в душе, коротко остригли. Маша горько плакала, глядя на свою длинную косу, лежащую на полу, — будто часть её самой осталась там, в прошлой жизни. У каждой взяли отпечатки пальцев, а потом под конвоем надзирательниц отвели в барак и заперли на замок.
Каждое утро их будили на работу ещё до рассвета. На завтрак выдавали чашку суррогатного кофе и крошечный кусочек хлеба. Трудиться приходилось с шести утра до восьми вечера — 14 часов без отдыха. Руки болели, ноги подкашивались, но жаловаться было нельзя. Любая слабость каралась.
Начало мая 1945 года принёсло не радость освобождения, а смертный приговор. Поступил приказ: всех работниц фабрики сжечь в 11 часов.
Каждое утро их будили на работу ещё до рассвета
Маша, услышав это, застыла, словно окаменев. В голове билась одна мысль: «Господи, неужели это конец? Последний час моей жизни?» Перед глазами вставали лица матери, девяти сестёр, родной деревни. Она закрыла глаза, пытаясь удержать эти образы, как будто так могла продлить себе жизнь.
Но судьба преподнесла неожиданный дар. Хозяйка фабрики, женщина с измождённым лицом и усталыми глазами, сжалилась над детьми. Перед самым выходом она приказала: «Разбегайтесь по дороге кто куда!» А сопровождающему надзирателю строго запретила стрелять.
Девочки бросились врассыпную. Три дня Маша и другие девочки скитались по разрушенному Кёльну. Город бомбили, воздух дрожал от взрывов, а небо чернело от дыма. Они прятались в развалинах, дрожали от холода и голода, но продолжали идти вперёд — туда, где, как им казалось, была свобода.
Однажды они рискнули вернуться в один из бараков фабрики — он уцелел, хотя в здание попал снаряд. Здесь их и нашли советские солдаты‑освободители. Грязные, измученные, но живые.
Маша вернулась домой. Она в отличие от многих помнила свою фамилию и название родной деревни. Дорога заняла много недель — поезда шли медленно, часто останавливались. Но она шла, бежала, почти летела, представляя, как обнимет мать, как сёстры бросятся к ней, как отец, живой, вернувшийся домой героем, улыбнувшись, погладит по голове и скажет: «Ну, Машенька, наконец‑то и ты дома».
Деревня встретила её и сопровождающую ее женщину тишиной. Пустые дома, покосившиеся заборы, выгоревшие крыши. От дома Яковлевых остался лишь пепелище. Сосед, старый дед Семён, подошёл к ним, покачал головой и тихо произнёс: «Ещё прошлой зимой… Полицаи. Всех забрали. Потом сообщили — эшелон под бомбёжку попал…». Дед Семён тяжело вздохнул, погладил девочку по спине и отошел с ее спутницей в сторону, чтобы продолжить тихую беседу.
Маша осталась посреди пепла одна. Ветер шевелил её отросшие волосы, из глаз текли слезы. Она смотрела на то, что когда‑то было её домом, и понимала: детство закончилось не тогда, когда её увезли в Германию, а сейчас — в этот миг, когда она осталась совсем одна.
Ранее мы писали историю Анны Франк — девочки, которая так и не сумела спрятаться от нацизма.
Но судьба преподнесла неожиданный дар. Хозяйка фабрики, женщина с измождённым лицом и усталыми глазами, сжалилась над детьми. Перед самым выходом она приказала: «Разбегайтесь по дороге кто куда!» А сопровождающему надзирателю строго запретила стрелять.
Девочки бросились врассыпную. Три дня Маша и другие девочки скитались по разрушенному Кёльну. Город бомбили, воздух дрожал от взрывов, а небо чернело от дыма. Они прятались в развалинах, дрожали от холода и голода, но продолжали идти вперёд — туда, где, как им казалось, была свобода.
Однажды они рискнули вернуться в один из бараков фабрики — он уцелел, хотя в здание попал снаряд. Здесь их и нашли советские солдаты‑освободители. Грязные, измученные, но живые.
Маша вернулась домой. Она в отличие от многих помнила свою фамилию и название родной деревни. Дорога заняла много недель — поезда шли медленно, часто останавливались. Но она шла, бежала, почти летела, представляя, как обнимет мать, как сёстры бросятся к ней, как отец, живой, вернувшийся домой героем, улыбнувшись, погладит по голове и скажет: «Ну, Машенька, наконец‑то и ты дома».
Деревня встретила её и сопровождающую ее женщину тишиной. Пустые дома, покосившиеся заборы, выгоревшие крыши. От дома Яковлевых остался лишь пепелище. Сосед, старый дед Семён, подошёл к ним, покачал головой и тихо произнёс: «Ещё прошлой зимой… Полицаи. Всех забрали. Потом сообщили — эшелон под бомбёжку попал…». Дед Семён тяжело вздохнул, погладил девочку по спине и отошел с ее спутницей в сторону, чтобы продолжить тихую беседу.
Маша осталась посреди пепла одна. Ветер шевелил её отросшие волосы, из глаз текли слезы. Она смотрела на то, что когда‑то было её домом, и понимала: детство закончилось не тогда, когда её увезли в Германию, а сейчас — в этот миг, когда она осталась совсем одна.
Ранее мы писали историю Анны Франк — девочки, которая так и не сумела спрятаться от нацизма.
