Сонеты Шекспира — не просто стихи о любви. Это исповедь души, многослойная и загадочная, которая уже более четырёх веков будоражит умы литературоведов, историков и мечтателей. В центре этой тайны — образ «смуглой леди», женщины, чьё имя так и осталось неизвестным, но чей след навсегда запечатлён в бессмертных строках. Была ли она реальной или стала плодом воображения гения?
В 1609 году издатель Томас Торп опубликовал цикл из 154 сонетов. Их можно разделить на две части: первые 126 посвящены некоему юноше (the fair youth), а с 127-го по 154-й — загадочной смуглой леди. В первой группе даже выделяется мини-цикл (сонеты 78–86), где мелькает тень таинственного соперника. Но наше внимание приковано к ней — той, что описана в 130-м сонете: женщина с тёмной кожей, чёрными кудрями и глазами, «не похожими на солнце».
На языке оригинала это звучит так:
My mistress’ eyes are nothing like the sun;
Coral is far more red than her lips red;
If snow be white, why then her breasts are dun;
If hairs be wires, black wires grow on her head.
А в переводе Маршака:
Её глаза на звёзды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И чёрной проволокой вьётся прядь.
Слово dun в оригинале означает серо‑коричневый оттенок — сегодня его назвали бы «тауп». В елизаветинской Англии такой цвет кожи был редкостью, почти вызовом канонам красоты. Шекспир словно намеренно подчёркивает её непохожесть — и в этом кроется особая магия образа. Итак, кто мог быть той самой «смуглой леди»?
В 1609 году издатель Томас Торп опубликовал цикл из 154 сонетов. Их можно разделить на две части: первые 126 посвящены некоему юноше (the fair youth), а с 127-го по 154-й — загадочной смуглой леди. В первой группе даже выделяется мини-цикл (сонеты 78–86), где мелькает тень таинственного соперника. Но наше внимание приковано к ней — той, что описана в 130-м сонете: женщина с тёмной кожей, чёрными кудрями и глазами, «не похожими на солнце».
На языке оригинала это звучит так:
My mistress’ eyes are nothing like the sun;
Coral is far more red than her lips red;
If snow be white, why then her breasts are dun;
If hairs be wires, black wires grow on her head.
А в переводе Маршака:
Её глаза на звёзды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И чёрной проволокой вьётся прядь.
Слово dun в оригинале означает серо‑коричневый оттенок — сегодня его назвали бы «тауп». В елизаветинской Англии такой цвет кожи был редкостью, почти вызовом канонам красоты. Шекспир словно намеренно подчёркивает её непохожесть — и в этом кроется особая магия образа. Итак, кто мог быть той самой «смуглой леди»?
Одна из главных претенденток на роль смуглой леди — Эмилия Ланьер. Дочь итальянского музыканта Баптисто Бассано и английской дворянки Маргарет Джонсон, она рано познала горечь утраты: отец умер, когда ей было всего 7 лет. Воспитанная в доме графини Кентской, Эмилия выросла женщиной яркой, образованной и свободолюбивой.
В 18 лет она связала свою судьбу с Генри Кэри, лордом‑камергером Елизаветы I, который был старше её на 45 лет. После его смерти в 1596 году вышла замуж за придворного музыканта Альфонсо Ланьера, но брак не принёс счастья. Финансовые трудности и измены мужа лишь закалили её характер.
Эмилия была не похожа на типичных дам своего времени. В 1611 году она опубликовала поэму Salve Deus Rex Judaeorum, став первой женщиной в Англии, открыто заявившей о себе как о поэте. Могла ли она вдохновить Шекспира? Некоторые исследователи, например, Альфред Роуз, допускают такую возможность. Но прямых доказательств нет — лишь намёки и совпадения.
В 18 лет она связала свою судьбу с Генри Кэри, лордом‑камергером Елизаветы I, который был старше её на 45 лет. После его смерти в 1596 году вышла замуж за придворного музыканта Альфонсо Ланьера, но брак не принёс счастья. Финансовые трудности и измены мужа лишь закалили её характер.
Эмилия была не похожа на типичных дам своего времени. В 1611 году она опубликовала поэму Salve Deus Rex Judaeorum, став первой женщиной в Англии, открыто заявившей о себе как о поэте. Могла ли она вдохновить Шекспира? Некоторые исследователи, например, Альфред Роуз, допускают такую возможность. Но прямых доказательств нет — лишь намёки и совпадения.
Одна из главных претенденток на роль смуглой леди — Эмилия Ланьер
Другая возможная муза — Мэри Фиттон, фрейлина королевы Елизаветы. Её жизнь была полна страстей: роман с графом Пембруком, рождение внебрачного ребёнка в 1601 году, изгнание из двора, скандальный брак и новые интриги. Современники описывали её как дерзкую, своевольную, полную огня — качества, которые вполне могли вдохновить Шекспира.
Однако есть серьёзное противоречие: в 1897 году был обнаружен портрет Мэри — у неё светлая кожа и каштановые волосы. Вряд ли такая женщина могла стать прообразом «смуглой леди».
Однако есть серьёзное противоречие: в 1897 году был обнаружен портрет Мэри — у неё светлая кожа и каштановые волосы. Вряд ли такая женщина могла стать прообразом «смуглой леди».
Третья гипотеза ведёт нас к Люси Негро, или «Чёрной Люси», как её называли из‑за смуглой кожи. Она была известна в Лондоне как содержательница публичного дома, а её имя мелькает в дневнике Филипа Хенслоу, владельца театра «Роуз».
Британский исследователь Дункан Салкельд в 2012 году писал: «Дурная слава Чёрной Люси была настолько известна, что любой, кто читал сонеты Шекспира… в 1590‑х и начале 1600‑х годов, скорее всего, вспоминал о ней, и Шекспир, должно быть, знал об этом».
Но могла ли такая женщина стать музой великого поэта? Вопрос остаётся открытым.
Британский исследователь Дункан Салкельд в 2012 году писал: «Дурная слава Чёрной Люси была настолько известна, что любой, кто читал сонеты Шекспира… в 1590‑х и начале 1600‑х годов, скорее всего, вспоминал о ней, и Шекспир, должно быть, знал об этом».
Но могла ли такая женщина стать музой великого поэта? Вопрос остаётся открытым.
Не исключено, что смуглая леди — всего лишь литературный вымысел. Некоторые учёные, как, например, Стивен Бут, видят в ней персонификацию запретной страсти, связанную с христианской концепцией «тёмной души». Другие полагают, что Шекспир просто пародировал идеал «златовласой мадонны», создавая антигероиню.
И всё же, читая 130‑й сонет до конца, мы чувствуем, как сквозь иронию пробивается искренняя нежность:
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щёк.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдёшь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И всё ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали!
Так кто же она, смуглая леди? Реальная женщина с горячим сердцем и тёмными кудрями или плод воображения поэта, создавшего идеальный образ запретной любви? Возможно, мы никогда не узнаем ответа. Но разве это так важно? Ведь в этих строках — сама суть любви: неидеальной, живой, земной… и оттого ещё более прекрасной. И пока звучат сонеты Шекспира, её тень будет танцевать в лунном свете, напоминая нам, что истинная страсть бессмертна.
Ранее мы рассказывали историю трагической любви Франсиско Гойи и герцогини Альба.
И всё же, читая 130‑й сонет до конца, мы чувствуем, как сквозь иронию пробивается искренняя нежность:
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щёк.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдёшь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И всё ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали!
Так кто же она, смуглая леди? Реальная женщина с горячим сердцем и тёмными кудрями или плод воображения поэта, создавшего идеальный образ запретной любви? Возможно, мы никогда не узнаем ответа. Но разве это так важно? Ведь в этих строках — сама суть любви: неидеальной, живой, земной… и оттого ещё более прекрасной. И пока звучат сонеты Шекспира, её тень будет танцевать в лунном свете, напоминая нам, что истинная страсть бессмертна.
Ранее мы рассказывали историю трагической любви Франсиско Гойи и герцогини Альба.
